promo marinagra february 28, 2015 07:47 227
Buy for 20 tokens
"Главная линия этого опуса ясна мне насквозь!" - говорил кот Бегемот. Главная линия литературно-художественного котоальманаха "Коты через века" - образы котов в культуре разных стран и эпох. Вы узнаете о котах в фольклоре, живописи и графике, поэзии и прозе, мультипликации и…
И ЕЩЕ САМОЙЛОВ

Как пахнет Самарканд зимой,
Мне вспоминается сейчас.
Я жил его голубизной
Не мучаясь, не горячась.

Наверно, почки пялят рты,
Наверно, облака бегут,
Как белоснежные гурты
Прямой дорогой на Ургут.

Наверно, старцы (пусть Аллах
Им даст еще по две жены)
Толкуют о своих делах
На солнышке у чайханы.

И прут кусты через дувал,
И на далекие холмы
Веселый март понадевал
Зеленоватые чалмы.

Шумит вода о водосток,
И самаркандская весна
Сдувает белый лепесток
На строчки моего письма.
Re: И ЕЩЕ САМОЙЛОВ
Вот я все ждала,когда же будет Самойлов! Под занавес)
А. С. Пушкин, «Медный всадник»
И блеск, и шум, и говор балов,
А в час пирушки холостой
Шипенье пенистых бокалов
И пунша пламень голубой.


Самойлов. Стихи военных лет

Так рубят лозу на скаку,
Так гнется струя голубая,
Так прежнюю нашу тоску
Событья навек обрубают.

Не стоит на сытость менять
Бездомье и чистую совесть.
Нам хватит о чем вспоминать,
Но этим не кончилась повесть.

Пять дней тарахтел эшелон,
Деревни в потемках чернели,
И били погосты челом
Бесчисленным серым шинелям.

Курили зловредный табак,
Уже помирать приготовясь.
Так было. И помнится так.
Но этим не кончилась повесть.

На годы покой потерять
В горячем, всемирном потопе.
Солдаты судьбу матерят
В простреленном мокром окопе.

И пуля собьет на бегу.
Атака — и это не новость!
Застывшие трупы в снегу.
И этим не кончилась повесть.

В начале такого-то дня
Очнуться в дыму окаянном,
Услышав, что в море огня
Сдается Берлин россиянам.

И скинуть гранаты с ремня,
От сердца отринуть суровость.
Ты дожил до судного дня.
И этим не кончилась повесть.
Самойлов. Стихи военных лет

Кахетинским славным, старым
Наши споры начаты
За Рождественским бульваром
С наступленьем темноты.

Павка Коган! Выпьем, Павка,
Нашу молодость любя!
Офицерская заправка
Почему-то у тебя.

Ты не будешь знать про старость.
Ты на сборище любом –
Угловатый, белый парус
В нашем море голубом.

Помнишь, Павка, тамадою
Вечер в звездных угольках,
Весь как политый водою,
Весь в сирени, как в стихах.

Черный вечер, весь в сирени,
Весь сверкающий от глаз –
Он входил в стихотворенье,
Как вино входило в нас.

Головой качаешь, Павка,
Ты не помнишь эти дни...
Офицерская заправка,
Пехотинские ремни.

Руки брошены, как плети,
Брови сведены в одну...
Погубило лихолетье
Нашу первую весну!

Но весною после Финской,
В ожиданье новых дат
Мы бокалы с кахетинским
Поднимали за солдат.

Выпей, Павка! С разговором,
Как когда-то, как живой.
Ты не вейся, черный ворон
Над моею головой.

Наша молодость осталась!
И на сборище любом
Ты – упрямый белый парус
В нашем море голубом.
Неизвестный Самойлов

Я научился видеть лица
Насквозь – до самого затылка.
Что ни лицо – то небылица,
Что не улыбка – то ухмылка.

И плоть становится стеклянной...
И вот на души я глазею
И прохожу с улыбкой странной
По медицинскому музею,

Где в голубом денатурате,
Слегка похожие на уши,
С наклейкою на препарате,
Качаются чужие души.

Они уродливо – невинны,
У них младенческие лица,
Они еще от пуповины
Не постарались отделиться,

Они слепые, как котята,
Их назначенье так убого!
И в синеве денатурата
Они качаются немного.

О Боже, Боже! Что ты создал,
Помимо неба, моря, суши!
Рождаются слепые души
И падают слепые звезды...
Неизвестный Самойлов

Этот холод — до чего приятен
Шапкам, рукавицам, рукавам.
Он сосульки к желобам приладил,
К берегам потоки приковал.

Длинный дым над трубами недвижен,
Голубые липы не звенят.
И предельно горизонт приближен
И провис как ледяной канат.

И столбы высоковольтных линий
Как канатоходцы, на весу
В высоте несут тяжелый иней
По прямому просеку в лесу.
И ЕЩЕ САМОЙЛОВ

Вот небеса заголубели.
А крыши дома и сарая
Роняют сопельки капели,
По-детски их не утирая.

Так образ детства в переулке
Запечатлели все детали,
Что хочется кусочек булки
Деревьям дать, чтоб пожевали.
И последний (на сегодня) Самойлов

Лунным светом город залит,
Голубеют скаты крыш.
Снова космос зубоскалит.
Неподвижность. Холод. Тишь.

Нам в лицо смеется космос
И опять
Дает понять,
Что стихии смертоносность
Невозможно нам унять.

Дымных звезд роятся клубы.
Бледный месяц щурит глаз.
Снова космос скалит зубы.
Есть ли кто-то кроме нас?
ЛЕВИТАНСКИЙ

Вы помните песню про славное море?
О парус,
летящий под гул баргузина!
...Осенние звезды стояли над логом,
осенним туманом клубилась низина.

Потом начинало светать понемногу.
Пронзительно пахли цветы полевые...
Я с песнею тою
пускался в дорогу,
Байкал для себя открывая впервые.

Вернее, он сам открывал себя.
Медленно
машина взбиралась на грань перевала.
За петлями тракта,
за листьями медными
тянуло прохладой и синь проступала.

И вдруг он открылся.
Открылась граница
меж небом и морем.
Зарей освещенный,
казалось, он вышел, желая сравниться
с той самою песней, ему посвященной.

И враз пробежали мурашки по коже,
сжимало дыханье все туже и туже.
Он знал себе цену.
Он спрашивал:
- Что же,
похоже на песню?
А может, похуже?

Наполнен до края дыханьем соленым
горячей смолы, чешуи омулиной,
он был голубым,
синеватым,
зеленым,
горел ежевикой и дикой малиной.

Вскипала на гальке волна ветровая,
крикливые чайки к воде припадали,
и как ни старался я, рот открывая,
но в море,
но в море слова пропадали.

И думалось мне
под прямым его взглядом,
что, как ни была бы ты, песня, красива,
ты меркнешь,
когда открывается рядом
живая,
земная,
всесильная сила.
ЛЕВИТАНСКИЙ

... Лишь когда последний из вас уйдёт,
навсегда окончив свой путь земной,

моя тень померкнет, на нет сойдёт,
и пойдёт за мной, и пойдёт за мной,

чтобы там исчезнуть среди корней,
чтоб растаять дымкою голубой,-

ибо мир предметов и мир теней
всё же прочно связаны меж собой.

Так живите долго, мои друзья. ,
Исполать вам, милые. В добрый час.

И да будет тень моя среди вас.
И да будет жизнь моя среди вас.
БОРИС СЛУЦКИЙ

Уже не любят слушать про войну
прошедшую,
и как я ни взгляну
с эстрады в зал,
томятся в зале:
мол, что-нибудь бы новое сказали.


Еще боятся слушать про войну
грядущую,
ее голубизну
небесную,
с грибами убивающего цвета.
Она еще не родила поэта.

Она не закусила удила.
Ее пришествия еще неясны сроки.
Она писателей не родила,
а ныне не рождаются пророки.
БОРИС СЛУЦКИЙ

Небрежение жизнью: молча,
без качания прав
изо всей умирали мочи,
прав кто или не прав,
холост кто или многодетен,
обеспечен или беден.

Не цеплялись, не приспособлялись,
а бестрепетно удалялись
и истаивали в голубизне,
не настаивая на отсрочке.
Это все было близко мне.
Я и сам бы при случае.

Строчки
из речей не застряло в ушах.
Только крики:
судьбы не затягивали.
Умирали, словно шаг
в сторону,
в сторонку
отшагивали.

Средь талантов народа всего
красноречие не фигурировало.
Превалировало и лидировало
славное словцо: "Ничего!"
БОРИС СЛУЦКИЙ

Дети смотрят на нас
голубыми глазами.
Дети плачут о нас
горевыми слезами.
Дети смотрят на нас.

Дети каждый твой шаг
подглядят и обсудят,
вознесут до небес
или твердо осудят.
Дети смотрят на нас.

Обмануть — не моги,
провести — и не пробуй
этот взгляд, что пурги
зауральской
суровей.
Дети смотрят на нас.
БОРИС СЛУЦКИЙ

...Хорошо быть юным, голодным,
Тощим, плоским, как нож, как медаль.
Парусов голубые полотна
Снова мчат в белоснежную даль.
Хорошо быть юным, незваным
На свидания, на пиры.
Крепкий чай запивать нарзаном
Ради жажды и для игры.
Хорошо у окна большого
В полночь, зимнюю полночь сидеть
И на небо тридцать восьмого
Ни единожды не поглядеть...
БОРИС СЛУЦКИЙ

...но как-то в январе,
А может, в феврале, в начале марта.
Сорок второго
утром на заре
Под звуки переливчатого марша
Ко мне в блиндаж приводят языка.
Он все сказал:
Какого он полка,
Фамилию,
Расположенье сил,
И то, что Гитлер им выходит боком,
И то, что жинка у него с ребенком,
Сказал,
хоть я его и не спросил.
Веселый, белобрысый, добродушный,
Голубоглаз, и строен, и высок,
Похожий на плакат про флот воздушный
Стоял он от меня наискосок.
Солдаты говорят ему: "Спляши!"
И он - сплясал.
Без лести. От души.
Солдаты говорят ему: "Сыграй!".
И вынул он гармошку из кармашка;
И дунул вальс про Голубой Дунай.
Такая у него была замашка.
Его кормили кашей целый день
И целый год бы не жалели каши,
Да только ночью отступили наши -
Такая получилась дребедень.

Мне - что?
Детей у немцев я крестил?
От их потерь - ни холодно, ни жарко!
Мне всех - не жалко!
Одного мне жалко:
Того,
что на гармошке
вальс крутил.